October 25th, 2006

Западня Украина - 1954 год

Зима и особенно весна, 1954 года выдались в Москве достаточно голодными, и мать решила свозить нас со старшим братом на всё лето на Западную Украину к своему брату Василию Михайловичу. Дядя Вася работал в то время машинистом паровозов на достаточно крупной узловой станции под оригинальным названием «Красноармейск». Сам городишко напоминал польское местечко с майданом, костелом и главной улицей с несколькими кирпичными домами, которая собственно и начиналась от железнодорожной станции. Все остальные улочки составляли типичные украинские мазанки, крытые шифером, дранкой, а то и просто соломой. Улицы и дома просто утопали в вишневых и яблоневых садах. Как это место называлось при поляках, я не знаю. Но то, что до Луцка было не более полутора часов езды на паровозе – это точно. Железная дорога, в районе Красноармейска, шла через густые волынские леса, уходящие на территорию Польши. Эти леса в то время были прибежищем не столько украинских, сколько польских националистов. Василь Михайлович был не простым машинистом (у него уже был орден Ленина за вывоз во время войны эшелона с боеприпасами из горящего Брянска) и отвечал за обеспечение бесперебойной и безопасной доставки, на этом участке дороги, эшелонов с трофейным оружием, оборудованием и прочим добром из Германии. Командирован он был сюда с семьей из России толи в 1949, толи 1950 году. Поскольку он был женат на украинке Анне Ивановне, то особых проблем с адаптацией на новом месте у его семьи не было. У дяди Васи было трое детей. Борис, старший, всегда тяготел к рисованию и, как раз, в 1954 году ушел в армию, где проходил службу под Уссурийском, устроившись в качестве художника при штабе. Кстати, и много позже, он всегда умел удачно устроиться. Средний – Станислав, в то время учился на машиниста и отличался просто золотыми руками. Собрать «Вальтер», имея на руках только корпус, а остальное - разрозненные детали от «браунинга» и «парабеллума» было для него плёвым делом на пару дней. Младшим, и самым любимым ребенком в семье была дочка Нюся, которой было лет одиннадцать. Поскольку семья у Василия Михайловича была достаточно большая, руководство депо выделило ему хороший дом (под черепицей), с большим садом, сараем для борова, курятником, и. даже, с клетками для кроликов. Дом этот раньше принадлежал одному из активистов УНА, и после ареста его в 1948 году, пустовал. В дальнейшем, этот факт сыграет определенную роль в жизни дяди Васи. Приехали мы в конце июня, в самый разгар черешни. Погода стояла по настоящему летняя и тётя Аня накормила нас в тени яблоневого сада гигантской яичницей на сале с луком. Затем мы стали собирать, а больше поглощать, черешню. Любопытно, но я совсем не помню, чтобы на большом огороде у тёти Ани была клубника. По-моему, её в этих местах в то время вообще не было принято выращивать. Для меня этот день закончился печально, поскольку к вечеру у меня поднялась температура под 40, и начался жуткий понос, (по терминологии тёти Ани – «срач») который продолжался без малого три дня. К выходным, когда я полностью оклемался, Василий Михайлович вместе со Стасиком и приятелем из депо решил почистить свой колодец, поскольку уровень воды в нём из-за жаркой погоды здорово упал, и эта манипуляция с колодцем была первой, с момента их заселения в этот дом.
Воду откачали достаточно быстро мотопомпой, которую предоставило руководство депо, и в колодец спустился Стасик, как самый молодой и юркий. Сначала наверх он подал несколько вёдер ила, а затем пошли находки: немецкий карабин, алюминиевая фляга, пара сапог, никелированный дамский браунинг (с полным магазином!) и пустой офицерский планшет. Оказывается, существовал ещё и английский «штабной» 9мм пистолет, который был успешно припрятан Стасом в черных сатиновых шароварах (его рабочей одежде при чистке колодца). Все это всплыло в конце августа, когда Стас со своим приятелем Богданом нарвался на патруль НКВД, во время опробования отремонтированного «агрегата» (удачная замена проржавевшей пружины спускового механизма) в сосновом бору. Эта история повлекла достаточно большие неприятности для дяди Васи, но какое наказание понёс Стасик, я не знаю. Вообще из того летнего отдыха мне навсегда врезалась в память масса разных мелочей. Борову тётя Аня разливала пойло из картофеля и сечки немецкой каской, наглухо приклепанной к печному ухвату. Чай пили из толстенных чашек – термосов, в которых чай оставался горячим 2-3 часа (на дне каждой была готическая надпись и имперский орёл). Но самые большое впечатление осталось от праздника Ивана Купалы, когда все, от взрослых до детей, бегали по дворам и поливали друг друга водой из бидонов, банок и кружек. Затем, ближе к вечеру, когда спала жара, местные ребята решили играть в казаков-разбойников и пригласили меня (все-таки из Москвы!). Вот тут я и пережил настоящее потрясение на всю жизнь! У всех пацанов, даже самых маленьких, было настоящие холодное оружие: морские, пехотные и парадные немецкие кортики, две шпаги в кожаных ножнах (правда, у обоих, в отличие от кортиков, клинки были на треть отломаны) и один здоровенный палаш, явно времен крымской компании. Конечно, я побежал домой весь в слезах, поскольку располагал из оружия только обломком дрына. Дядя Вася только вернулся из поездки и поужинав смолил «север» на лавочке у летней кухни. Молча выслушав мой сбивчивый рассказ, он докурил папиросу и отправился в сарай рядом с курятником, где у них со Стасом хранился разный инструмент и была организована мастерская. Спустя три минуты я стал (на несколько десятков лет) счастливым обладателем шикарного немецкого офицерского кортика с гардой в виде орла, ручкой обтянутой кожей и перевитой позолоченной проволокой. Кожаные ножны были в отличном состоянии и даже имели специальную защелку, для ремня, прикрепленную цепочками к ножнам. Размеры кортика были на столько внушительны, что он, в моих детских руках, скорее напоминал меч. Позже, уже здоровым дураком, я измерил все его параметры. Длина от навершия рукояти до острия клинка – 47 см., а вложенный в ножны – более полуметра! В тот вечер у меня появился новый ритуал перед укладыванием ко сну: внимательно разглядывать кортик, а затем прятать его под подушку. В первый же вечер, я обратил внимание, что кортик не так идеален, как мне показалось с первого взгляда. На обоюдоостром лезвии была достаточно заметная зарубина, а на гарде и навершии рукояти, с обеих сторон, были аккуратно спилены свастики в красной эмали. Но самое главное, на металлическом наконечнике ножен были выгравированы две большие буквы: АК. Вот так, в пять лет, я впервые увидел аббревиатуру трагического слова – «Армия Крайова».